Милка образовалась в прихожей. Она кажется абсолютно трезвой, только глаза шало блестят да у прически эдакий особо залихватский вид.

— Юрочка! — пропела она. — Ты очень хреновый работник. От тебя охраняемое тело сбежало.

— Не уберег, — сокрушенно подтверждает Танька. — Накажут.

Мрачное лицо парня залилось краской, он ало сверкнул звероватыми глазами.

— Собирайтесь, Елена Сергеевна.

Я киваю:

— Сейчас, Юра. Только попрощаюсь.

На кухне отдаю Таньке деньги, которые она потратила на стол.

— Ты как? Ничего? — спрашивает Танька, убирая деньги. Она подает мне стакан ледяного кваса.

— Ничего. Лучше, чем утром.

— — Это потому, что поплакала.

— Наверное.

Квас кисло-сладкий, ядреный, от него ломит зубы.

— Ух!

Девчонки остаются у Таньки. За Лидуней и Ларисой после работы приедут мужья, и они посидят все вместе.

Мы долго целуемся под подозрительным взглядом Юры, и я с огромной неохотой покидаю своих подруг.

С Юрой за правым плечом выхожу из полутемного подъезда и щурюсь от яркого солнечного света.

На улице самое начало того длительного периода времени, когда летний день переходит в вечер.

Моя машина припаркована тут же, у самого подъезда.

«Шестисотый» «мерседес» с затемненными стеклами почтительно рассматривает стайка разновозрастных аборигенов. Со многими из них я знакома, поэтому отвешиваю общий поклон.

Раздается приветливое разноголосое «здрасьте».

Мое появление в широченном байковом халате и тапочках видимого удивления не вызывает.

Похоже, народ решил, что у богатых свои причуды.

Устроившись на заднем сиденье, я занялась ревизией своего организма, точнее, его физического и душевного состояния, сильно этим увлеклась и не сразу заметила, что время поездки по меньшей мере втрое превышает необходимое, чтобы добраться до моего дома.

— Куда мы едем? — машинально спрашиваю я и тут же соображаю: