— Мне скучно. Ваши дела мне ни к чему. Я предпочитаю общение с соотечественниками на родном языке.

Костины глаза вспыхивают и гаснут, он поглаживает мое плечо.

— Ну хорошо. Ты иди общайся, а я закончу беседу и найду тебя.

Я улыбаюсь раббе Боркштейну и иду общаться.

Это одна часть моей работы в фирме мужа. Есть и другие.

Покружив по залу, ответив на несколько приветствий и счастливо избежав необходимости с кем-либо беседовать, я считаю свою миссию выполненной.

Приказав Юре взглядом не ходить за мной, я устраиваюсь в уголке под пальмой в мягком кресле, которое кто-то повернул спиной к залу и прислонил спинка к спинке к парному ему диванчику.

Я чувствую себя совершенно обессиленной. Сегодняшний длинный абсурдный день, все последние практически бессонные ночи сломали меня, да к тому же выпитое за день. Я сползаю в кресле, вытягиваю ноги и закрываю глаза.

Похоже, я задремала — по крайней мере я не уловила, когда диванчик у меня за спиной был оккупирован, и возвращаюсь к действительности не сразу с началом беседы между двумя обладателями мужских голосов.

Я хотела объявиться и попросить прощения за невольное подслушивание и даже шевельнулась, но ушибленная часть тела ответила болью. Я снова сажусь поуютнее и остаюсь, позволяя себе полениться.

— Не думаю, что Аркадьич нас кинул, — пропыхтел один.

— Ну уж теперь что Бог даст, — вздохнул другой.

— Да уж.

Они помолчали. Начал тот, чей голос несколько выше:

— Я только сегодня узнал про Троицкую.

— Да, беда. Жаль бабу.

— Еще как жаль! Эта женщина могла далеко пойти.

— Так она многое и успела.

— Ну еще бы, с ее-то связями.

— Это ты о чем?

— О ее матери.

— А-а-а. Так Троицкая свою фирму открыла еще до взлета мамаши. Она сама.

— Ну теперь Мишаня все в момент спустит.

— Спустить не спустит, а продаст точно.